Givsen
латентный романтик | сказочный лис | страшный человек | накуривающая муза | дрочдилер | сотона
Название: Тишина на кончиках пальцев
Автор: Givsen
Фэндом: Katekyo Hitman Reborn!
Персонажи и пейринги: Гокудера, TYL!Бьянки, Бьянки
Рейтинг: G
Предупреждения: ООС
Жанр: ангст, драма
Статус: закончен
Размещение: запрещаю!
От автора: не спрашивайте меня ни о чём, потому что я сам не знаю гет это или джен, инцест или же нет =_= я не понимаю этот фанфик, вот совсем не понимаю...
Песня-вдохновение

Дисклаймер: Амано-сама

Он заходит в огромную пустую комнату и замирает в ожидании, засовывая руку в карман и стискивая в ладони тяжёлую зажигалку. Подушечкой большого пальца он проводит по полустёршейся гравировке с изображением какой-то птицы и шумно выдыхает, пытаясь припомнить, куда швырнул сигареты, когда они вернулись домой. Эта нехитрая процедура всегда действует на него успокаивающе, особенно когда предстоит что-то не слишком приятное. А в том, что сейчас будет очень неприятно, Гокудера не сомневается ни секунды. Он вообще привык не строить иллюзий по всяким поводам, чтобы не разочаровываться всякий раз, когда они не оправдываются. Это помогает сдерживать обиду, заменяя её злостью. Ведь злобу можно погасить с помощью кого-то, в то время как обиду придётся давить в себе самому, а это очень непросто – Гокудера с детства помнит, насколько это тяжело. Поэтому он ждёт и не надеется на хорошее, в общем-то. Он принимает всё по факту вне зависимости от возможных последствий. Так проще.
Гокудера оглядывает комнату и прищуривается, силясь разглядеть хоть что-то, но тут так темно, что глаза начинают слезиться. Поэтому он прижимает пальцы к векам, стирая лишнюю влагу, и пытается сообразить, где здесь могут находиться выключатели. Но разум отчего-то чертовски мутный, и мыслительный процесс превращается во что-то нереальное. И Гокудера бросает эти бесплодные попытки.
Зачем ему видеть, что тут будет? Достаточно слышать.
Оставшаяся открытой дверь позади даёт немного света, и Гокудера превращается в длинную тень на полу, достигающую трети помещения, в центре которого стоит что-то массивное. Кажется, пианино, а может, фортепиано – разглядеть по-прежнему невозможно. Губы мгновенно растягивает кривая ухмылка. Ирония судьбы – не иначе.
Его сюда позвала Бьянки, но так и не потрудилась объяснить, зачем. И это Гокудере совершенно не нравится, потому что он прекрасно помнит о непредсказуемости сестры. Но совершенно ничего не знает о её мотивах. Как, в принципе, и она о его. Они же никогда не были близки настолько, чтобы научиться читать поступки друг друга, как это бывает в нормальных семьях.
Гокудера про себя усмехается, пытаясь примерить этот образ на их семью, но у него ожидаемо ничего не получается. Он ведь всегда держался особняком, а она всегда наблюдала со стороны. Так и жили.
Когда позади с тихим шорохом закрывается дверь, погружая комнату в абсолютную темноту, Гокудера даже не поворачивается, прекрасно зная, что это никакой не сквозняк.
Теперь единственным источником света является окно – огромное, почти в три метра высотой. Правда, спасает это очень условно, потому что за окном кромешная ночь: серп полумесяца прячется за набежавшими неизвестно откуда облаками, а звёзды лишь тускло мерцают.
Мимо быстро проходит кто-то, обдавая замершего в напряжении Гокудеру густым ароматом приторно-сладких персиков, из-за чего начинается чесаться в горле, а в желудке медленно проворачивается противный липкий ком тошноты. Приходится зажать рот и нос ладонью, чтобы немного успокоить бунтующее тело. Оно, наверное, никогда не перестанет так на неё реагировать. И в этом есть какое-то своё умиротворение, потому что хоть что-то в этом грёбаном мире постоянно.
Бьянки останавливается у окна и медленно поворачивается лицом к улице, предоставляя Гокудере возможность любоваться её спиной. И хоть в комнате по-прежнему практически непроницаемая темнота, он нехотя признаёт, что, как бы то ни было, сестра у него невероятно эффектная, даже если просто является неясным силуэтом на фоне большого окна: тонкая, изящная, женственная. Смертоносная.
Наверное, кому-то невероятно повезёт когда-нибудь… или не повезёт – это как посмотреть.
– Ну? – Гокудера, прерывая установившуюся между ними тишину, поднимает руку и нервно почёсывает шею, отворачиваясь. Тошнота никак не унимается, хотя он и не видит её лица. Видимо, это уже безусловный рефлекс, почти привычка – блевать при появлении Бьянки, поэтому Гокудера, всерьёз рассердившись, спрашивает чуть резче, чем планировалось: – Чего хотела? – И, не давая ей вставить ни слова, недовольно бурчит, стремясь подчеркнуть свою занятость и незаменимость в команде, чтобы она не думала, что он всё тот же неоперившийся птенец: – Мне вообще-то некогда, знаешь ли. Десятому может в любую минуту понадобиться помощь в подготовке к отправлению…
– Хаято, – перебивает Бьянки, словно и не слыша в его голосе недовольства, – сыграй мне.
Гокудера запинается и широко распахнутыми глазами смотрит на силуэт сестры, пытаясь понять – издевается она сейчас над ним или же нет. Последняя его игра для неё закончилась плачевно, поэтому он вообще даже думать забыл, что когда-то давно прикасался к инструменту.
Однако Бьянки молчит, ожидая ответа. Не подначивает его, не насмехается, даже не улыбается – в этом Гокудера готов поклясться, потому что улыбку Бьянки – особенно ехидную, издевательскую – он умеет распознавать на расстоянии. Ему для этого не требуется видеть её, потому что атмосфера вокруг сразу меняется, а на корне языка становится удушающе сладко, словно в глотку затолкали целый отравленный торт с кремовыми розочками. Просто Бьянки не умеет улыбаться так, чтобы от души, чтобы тепло и с чувством, чтобы для него. Поэтому Гокудера не верит в её искренность. Но и поверить в неискренность тоже не может. Парадокс, как ни крути.
Так и не придя к однозначному ответу, Гокудера взъерошивает волосы на затылке и, поджав губы, ещё более недовольно ворчит:
– Я больше не играю – ты это знаешь. – И спешно добавляет, спохватившись: – И наплевать, если будущий я играет! Настоящий я не даже близко не подходит…
– Хаято. – Бьянки поворачивается вполоборота, и сверкнувший из-за туч неверный отблеск полумесяца вычерчивает аккуратный профиль на фоне окна: ровная линия лба, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы, округлый маленький подбородок. – Пожалуйста. Всего один раз.
Гокудера вздрагивает от звука её голоса – такого непривычно глубокого и совершенно не ядовитого. Не такого, к которому он привык. Абсолютно. Словно кто-то взял и настроил Бьянки на другую тональность – от этой мысли становится по-настоящему жутко.
Гокудера мнётся пару мгновений, ехидно фыркает, стискивает зажигалку в кармане… и неожиданно послушно идёт к большому пианино, кажущемуся чёрным в тени комнаты.
По пути он мысленно даёт себе зарок, что это первый и последний раз, когда он потакает капризам сестры. Больше таких поблажек не будет – ни в настоящем, ни в будущем. Точка.
Сев на стульчик и подняв крышку, Гокудера кладёт руки на тускло сверкнувшие белые клавиши и на секунду замирает, когда подушечки простреливает от исходящего от инструмента холода. И это такое щемяще-привычное ощущение, что на мгновение хочется вновь очутиться в заполненной светом и теплом большой гостиной их особняка…
Первое движение даётся с трудом, и мелодия получается неровной и даже немного нервной. Пальцы деревенеют, когда Гокудера нажимает на клавиши, а дыхание отчего-то сбивается, словно его раз за разом окунают в чан с ледяной водой, не давая вволю надышаться в перерывах между погружениями. И это тоже так знакомо, что где-то в носу предательски щиплет.
Когда проходит нервозность, пианино, будто подстраиваясь под своего временного хозяина, постепенно перестаёт откликаться столь напряжённо, превращаясь в послушное домашнее животное в его руках. И звучит именно так, как звучит сейчас душа Гокудера – на тонкой грани ностальгии и настороженности. Он ведь всё ещё не знает, зачем сестра позвала его сюда и попросила сыграть.
Бьянки в ответ на его немой вопрос продолжает молчать. Она сперва неподвижно стоит у окна, вслушиваясь в извлекаемую из инструмента мелодию, затем поворачивается и медленно подходит ближе, вызывая у Гокудеры нервные мурашки. Бьянки садится на крышку пианино и снова поворачивается к нему спиной, опираясь руками на гладкую поверхность. Она молчит и слушает, вся обращается в слух, оставляя брату мысленные терзания от сердитого любопытства.
Теперь её видно чуть лучше, и Гокудера может разглядеть узкие, слегка угловатые, как у подростка, плечи, струящиеся по спине длинные волосы, которые теперь опускаются ниже талии, и округлые ягодицы, обтянутые тёмными джинсами. Его сестра за эти десять лет похорошела… хотя это и неудивительно. Хоть кому-то идёт на пользу взросление. А то бейсбольный придурок превратился из маленького идиота в большого – и всё, на этом его прогресс закончился.
Гокудера смущённо отводит взгляд и сосредотачивается на игре, вновь окунаясь в тот самый мир, из которого вынырнул так давно: погружающая в себя музыка, плавное скольжение пальцев по гладким клавишам, едва ощутимый запах пыли, поднимающийся от пианино всякий раз, когда извлекаешь из него звук чуть выше по тональности, чем предыдущий. Почти забыто, утеряно, запрятано в самый далёкий уголок памяти, чтобы не всплыть больше никогда. До сегодняшнего дня. Но сегодня можно. Сегодня складывается ощущение, что можно всё, включая даже то, что раньше было категорически нельзя.
Бьянки расслабленно выдыхает и изящно поводит плечами, привлекая к себе внимание Гокудеры. Затем запрокидывает голову, из-за чего волосы мягко касаются крышки пианино, и тихо усмехается, но как-то совсем беззлобно, без насмешки. Так, словно что-то для себя осознаёт, утверждается в каком-то мнении. Она усмехается ещё раз и ещё, а потом начинает смеяться. Сама с собой на только ей известную тему. И Гокудере отчего-то совсем не хочется знать причину её веселья.
Он поднимает взгляд на её макушку и, поджав губы, отмечает, что она без маски сейчас. От этого в желудке становится чертовски некомфортно, но останавливать игру он не торопится. Потому что ему всё ещё интересно, что именно от него потребовалось Бьянки. Особенно если вспомнить их не самые тёплые отношения.
– Хаято, – вдруг произносит она, из-за чего Гокудера едва заметно фальшивит, сбившись с ритма, – тебе меня жалко?
Гокудера сперва усмехается, услышав вопрос, но спустя секунду останавливает зарождающийся издевательский смех, когда до него доходит полный смысл произнесённого.Нет, жалеть ядовитого скорпиона, способного ужалить в любой удобный ему момент, станет только дебил. А Гокудера совсем не дебил, что бы кто ни говорил. Он импульсивен, вспыльчив, резок, истеричен, эксцентричен и прочее, но дураком его назвать точно нельзя. Поэтому он молчит, не зная, что ответить, потому что жалеть Бьянки опасно. Для неё в том числе. Ведь ядовитая Бьянки отравляет всех вокруг и отравляет сама себя. Её собственный сорт яда – это её же чувства и эмоции. Бьянки может быть хладнокровным киллером, она может быть жестоким убийцей, она может быть любящей женщиной и может быть преданным товарищем – это знают все, кто хотя бы шапочно знаком с ней. Однако никто – совершенно никто – не знает, то именно творится у неё внутри в эти моменты.
Что она чувствует, когда убивает?
Что она чувствует, когда продолжает любить Реборна?
Что она чувствует?
Никто никогда в жизни не скажет, кроме неё самой.
И в этом – Гокудера, сцепив зубы, готов признать – они похожи, словно действительно близкие люди. Словно родственники, которые понимают друг друга с полуслова. Словно так и надо. И Гокудера почему-то понимает, что сейчас, когда Бьянки, закрыв глаза, смотрит на него сквозь тишину, когда её ресницы дрожат, а в горле горько от этих самых пресловутых чувств, её надо пожалеть, но так, чтобы она не заметила. Потому что она его ядовитая во всех отношениях сестра, как ни крути. И, возможно, единственный человек в их прибабахнутой семейке, который действительно считает его родственником. Папаша не в счёт – его Гокудера давно вычеркнул из своей головы, оставив пустующую графу.
Гокудера отводит взгляд и чуть мягче нажимает на клавиши пианино, из-за чего мелодия звучит пронзительнее, затрагивая душу, проникая внутрь и осторожно убирая этот застрявший ком из горла, эти накопившиеся за столько лет слова. Он делает музыку такой для неё, для своей сестры.
И она это понимает.
– Хаято, – зовёт Бьянки тихо-тихо, – закрой глаза.
Он удивлённо моргает, услышав просьбу, и на секунду внутри вспенивается юношеский протест, побуждающий бросить сейчас всё, наорать на неё и уйти, громко хлопнув дверью, чтобы эта глупая женщина не строила иллюзий по поводу того, что они родственники. Ведь он же никогда не строил! Вернее, перестал строить очень давно…
Однако Гокудера прикусывает язык, наступает ногой на горло своей гордости и послушно закрывает глаза, мысленно пообещав, что и это тоже в первый и последний раз. Он же не дурак.
Он слышит, как Бьянки поворачивается и медленно подползает к нему. Джинсы шуршат по гладкой поверхности крышки, в нос ударяет приторный запах персиков, а желудок делает кульбит, из-за чего тошнота усиливается раза в три. Но Гокудера не шевелится.
Даже когда к его щекам прикасаются прохладные кончики пальцев, он не шевелится.
Лишь судорожно вздрагивает и сжимает зубы, стараясь отвлечься на ставшую слегка нервной музыку и собственные движения. Он не хочет знать, что она задумала.
Спустя несколько бесконечно долгих мгновений, когда Гокудера уже готов сорваться и открыть глаза, чтобы оттолкнуть её от себя, он чувствует мягкое прикосновение пухлых губ к переносице. Осторожное и такое тёплое, что мурашки, до сих пор бегающие по позвоночнику, превращаются в дрожь. И пальцы несколько раз нажимают не те клавиши, делая из музыки набор фальшивых звуков.
Гокудера сильнее сжимает зубы и крепче зажмуривается, стараясь спрятать собственное лицо, чтобы подавить желание отпихнуть её от себя. Потому что он не привык… он к такому совсем не готов…
Бьянки улыбается – он снова это ощущает, но как-то совершенно иначе – и тихо произносит:
– Хаято, я люблю тебя. – Гокудера давится собственными мыслями и тут же чувствует, как к его губам прижимается тонкий палец, мешая говорить. – Не отвечай мне сейчас, потому что ты пока ещё слишком маленький, чтобы понять правильно мои слова. Ведь ты же понял их неправильно – я вижу. – В тишине музыки, окутывающей их, её голос звучит совсем непривычно, и Гокудера нервно сглатывает, из-за чего так и не произнесённые слова проваливаются обратно в желудок.
Бьянки, заметив это, усмехается с лёгким оттенком горечи, а затем, мгновение спустя, режущий ноздри запах исчезает. Так внезапно, что Гокудера моментально распахивает глаза и останавливается, пытаясь найти взглядом испарившуюся сестру.
Сердце колотится в груди, из-за чего он задыхается, горло печёт, будто он только что залпом выпил чашку обжигающего кофе, а слова горят где-то в животе, выворачивая желудок наизнанку. Обернувшись к выходу, Гокудера во все глаза смотрит на вырисовывающийся на фоне дверного проёма силуэт и силится что-то произнести, но фразы тонут в невнятном бульканье. Бьянки на секунду поворачивается в его сторону и тут же выскальзывает наружу, оставляя ошеломлённого брата наедине с целым ворохом самых противоречивых мыслей в голове.
Судорожно вздохнув, Гокудера зажимает рот рукой и перегибается через стул, обещая себе, что потом обязательно приберётся.
Так его не тошнило ещё никогда.

***

Когда кутерьма с возвращением в своё время идёт на убыль, превращая суматошные события в самые обычные будни, наполненные нытьём Десятого, смехом бейсбольного придурка и ехидными замечаниями Реборна, Гокудера находит Бьянки в гостиной.
Она смотрит в окно, скрестив руки на груди, и молчит, не обращая на появившегося брата ни малейшего внимания.
Помнит ли она то, что случилось в будущем? Знает ли об этом? И нужно ли ему самому, чтобы она помнила?
Ответы на эти вопросы мучают Гокудеру с момента возвращения, но подойти и задать их он до сих пор так и не смог, каждый раз натыкаясь на собственное недоумение. Он несколько раз порывался и столько же раз сам себя тормозил.
И вот сейчас… он стоит и не может пошевелиться.
Гокудера цыкает на себя, хмурится и, глянув на Бьянки очередной раз, разворачивается, чтобы снова уйти ни с чем. Однако она вдруг поворачивается в тот самый момент, когда он уже почти переступает порог. И окликает его.
– Хаято? – Бьянки удивлённо моргает, когда Гокудера замирает, и чуть приподнимает бровь, демонстрируя своё недоумение.
Он стоит у двери и кусает губы, держась за ручку и стараясь не смотреть в её сторону, чтобы снова не ощутить выворачивающую его наизнанку тошноту. Нужных слов почему-то нет. И что ей сказать?
– Сестра, – не расцепляя зубов, нехотя говорит Гокудера, понимая, что сказать необходимо хоть что-нибудь, потому что дальше тянуть уже некуда, – если ты… если хочешь, я тебе как-нибудь сыграю! – выпаливает он и тут же выскакивает из гостиной, зажав рот рукой из-за приступа сильнейшей тошноты, вызванной, скорее, волнением, нежели присутствием Бьянки.
И хоть эти его придуманные на ходу и совершенно нелепые слова похожи больше на угрозу, чем на обещание, он почему-то знает, что Бьянки всё поймёт правильно. И улыбнётся. Впервые за все эти годы только для него.

@темы: фанфик, мини, Гокудера, Бьянки, Katekyo Hitman Reborn!