Givsen
латентный романтик | сказочный лис | страшный человек | накуривающая муза | дрочдилер | сотона
Название: Аллергия на сахар: Леденцы
Автор: Givsen
Бета: Эрроу
Фэндом: Bangtan Boys (BTS)
Персонажи и пейринги: Мин Юн Ги/Чон Хван Мун (прегет)
Рейтинг: PG-13
Жанр: повседневность, юмор
Предупреждения: ООС, нецензурная лексика, ОЖП
Размещение: запрещаю!
От автора: ну всё, понеслась...

Иногда Юн Ги кажется, что он попал не в популярную группу с кучей поклонников, насыщенной творческой жизнью и возможностью самореализовываться, а в дурдом имени Бан Ши Хёка. Его окружают идиоты на сцене, идиоты — в жизни и идиоты — вообще везде, куда ни кинь взгляд. А ведь когда он проходил кастинг, он полнился уверенностью, мечтами и планами. Однако реальность оказалась страшнее любого прихода наркомана, потому что общежитие BTS — это как выпитый случайно чистый спирт. Вроде и тошнит, но, блядь, весело!
Юн Ги смотрит на свои штаны с живописно вырезанными кругами на коленях и не находит слов. Не сказать, что это его единственные штаны или любимые там, но лишаться неплохой вещи, которая не прослужила и полугода, так… тупо?.. неправильно?..
Дерьмо какое-то.
Он медленно моргает, поворачивает голову и впивается глазами в лицо забившегося в угол кровати Тэ Хёна. У того убитый взгляд и ножницы в руках, и Юн Ги пока не понимает, за что хочет придушить его сильнее.
— Я знаю, что ты кромсаешь свои вещи. Но за каким хуем ты взялся за мои, я пока не в силах понять. Надеюсь, ты сумеешь это внятно объяснить.
— Модно ведь, — овечкой блеет тот, зачем-то пряча ножницы в рукаве растянутой вхлам кофты. — Я видел, что тебе понравились в магазине похожие, а денег не хватило… — Он запинается и опускает голову.
Помощник херов.
Юн Ги закрывает глаза. В данную минуту он как никогда чувствует себя уставшим и одиноким, потому что его действительно окружают сплошные идиоты. И с одним из них он делит спальню и, как ни печально, шкаф. Свихнуться можно.
— Ви, — он снова смотрит на свои штаны и жалеет только об одном — что криворукий модный дизайнер не откромсал себе к хренам пальцы, — съебись.
Тэ Хёна сдувает с места так, что Юн Ги в затылок бьёт чуть спёртым воздухом. Он проводит ладонью по волосам, приглаживая их, и мечтает очутиться сейчас на необитаемом острове. Хоть на пару дней, иначе он точно спятит с этим чумовым стадом.

***

Вечером Юн Ги медитирует над песней. Он сидит за столом в комнате, вертит в пальцах остро заточенный карандаш и мурлычет в такт играющей в наушниках музыке. Ему нравится слушать классику, потому что рэп под неё рождается на удивление легко и красиво, нужные слова будто сами возникают в голове.
Однако сейчас всё по-другому. Юн Ги не слышит, не может думать. Он сидит, закрыв глаза, и стучит грифелем по бумаге. В наушниках страстно плачет скрипка Вивальди, а перед глазами разворачиваются целые полотна — хоть картины пиши. Только Юн Ги не может рисовать. Он — рэпер, и он, мать-перемать, не может выдавить ни строчки.
Грохот с кухни перекрывает музыку в наушниках, и Юн Ги недоверчиво прислушивается. Он щёлкает кнопкой плеера, поворачивает голову, хмурится и откладывает карандаш. Тишина стоит, наверное, целую минуту, а затем грохот повторяется.
Юн Ги вскакивает, забыв выдернуть наушники, и опрометью кидается к двери. Ему страшно от мысли, что кто-то из идиотов-друзей может пораниться. Они хоть и бесят его периодически так, что от массового убийства его удерживают только уголовный кодекс и мысли о добром и вечном, но в то же время они остаются его друзьями — редкостными дебилами с целыми складами тупого непонятного юмора и шилом в жопе.
На кухне обнаруживаются Нам Джун и сердитый донельзя Сок Джин с огрызком сковородки в руках. На полу живописно растекается лужа из, судя по всему, их несостоявшегося ужина, а в углу жмётся, виновато моргая, Чи Мин. Что именно тут стряслось, остаётся только гадать, но Юн Ги внезапно ловит себя на мысли, что его начинает тошнить от происходящего.
Нам Джун сидит за столом. Он некоторое время смотрит на остатки еды, словно провожая её в долгое плавание по канализации, и, наконец, со вздохом предлагает:
— Рамён?
Сок Джин стискивает то, что осталось от сковородки и, кажется, сейчас расплачется.
— Ну что ещё остаётся… — бормочет он, делая шаг назад, когда лужа из масла и подливки почти касается его тапочек.
— Простите, я не специально, — шелестит из угла Чи Мин.
Сок Джин нарочито спокойно машет рукой. Ну правда, чего уж там, ужин всё равно испорчен.
— Ну, значит, в наказание ты прибираешь бардак и идёшь в магазин, — провозглашает Нам Джун, пока Сок Джин пытается разжать пальцы.
Чи Мин радостно кивает и, наткнувшись на взгляд Юн Ги, улыбается — так, как улыбается только Чи Мин. Вот ведь обаятельная мелочь, из таких наверняка делают плюшевых медведей и продают потом в магазинах за бешеные деньги.
— Хён, а ты чего тут делаешь?
Нам Джун поворачивает голову к двери и изумлённо вздёргивает бровь. Он, видимо, и не заметил появления на кухне ещё одного персонажа.
Сок Джин тоже косится на него с явным недоумением.
А Юн Ги только тяжело вздыхает. Действительно, чего это он тут забыл.
— Шумите сильно, — буркает он, вынимая наушники. — Отвлекаете.
Сок Джин наконец-то избавляется от сковородки и протягивает Чи Мину тряпку. Тот моментально уносится в уборную за ведром.
— Извини, — мягко говорит он, переступив лужу. — Сочинял?
— Пытался. — Юн Ги старательно тянет улыбку, но всё равно выходит гримаса. Нам Джун с подозрением хмурится, однако комментировать не торопится.
Ну что за день сегодня, в самом деле? Сплошняком непруха.
Махнув рукой, Юн Ги возвращается в спальню и, взяв карандаш, опять усаживается за стол. Музыка в наушниках снова взрывает голову тысячью картин, но на бумаге по-прежнему пусто.

***

Следующее утро ознаменовывается для Юн Ги шоком и желанием убивать. Он смотрит на свою футболку, которая ещё вчера отправлялась в стирку белой, а сейчас разве что не переливается грязно-серыми пятнами, и думает. Много думает. Матом преимущественно.
— Кто?.. — с выдохом шипит он.
— Не я! — моментально отзывается Тэ Хён со своей кровати.
Юн Ги поворачивается к нему и разве что не рычит. Глупо, конечно, привязываться к вещам, особенно к тем, которые носишь постоянно, но эта футболка была с ним со времён трейни. И она ему, блядь, дорога как память! Но кто-то просто взял и ухайдокал её. Причём образцово ухайдокал, не прикопаешься.
— Кто? — повторяет Юн Ги, прищуривая покрасневшие от недосыпа глаза. Он проторчал за столом до поздней ночи, поэтому сейчас ему в равной степени хочется и спать, и совершать насильственные действия в отношении остальных обитателей их общежития.
Тэ Хён, икнув, натягивает одеяло до самого носа. Видно, что гнев Юн Ги пугает его, однако говорить — возможно, сдавать друга — он не торопится. Значит, это либо Чи Мин, либо Чон Гук.
И, кажется, именно последний вчера дежурил на стирке.
— Где этот золотой пиздюк?! — Юн Ги подскакивает и с треском распахивает дверь спальни. Чи Мин, сонно бредущий в сторону ванной, шарахается в сторону так, что налетает на стену.
— Хён? — бормочет он, потирая ушибленное плечо. — Ты чего?
Юн Ги поднимает вверх руку с зажатой в ней футболкой, и Чи Мин, приглядевшись, мгновенно округляет глаза. Он помнит всё и понимает, чем это грозит категорически всем, поэтому сонливость как рукой снимает.
— Где Чон Гук? — медленно спрашивает Юн Ги.
Чи Мин оторопело мотает головой. Он хочет сказать, что не знает, и даже, возможно, не врёт.
Но тут из комнаты напротив выходит сам Чон Чон Гук. Он не менее сонный, чем Чи Мин, растрёпанный и почти трогательный. Но гнев мешает Юн Ги провалиться в умиление, поэтому он комкает футболку и швыряет её в лицо опешившему Чон Гуку.
— Ты какого хрена натворил?
Чон Гук сперва не понимает, в чём дело. Он разворачивает футболку, некоторое время с задумчивым видом изучает живописные серые пятна, а затем сереет сам. До него наконец-то начинает медленно доходить, поэтому умилительно сонный взгляд наполняется ужасом. И теперь у Чон Гука вид, будто ему показали труп убиенной им кошки.
Он сжимается, скукоживается и, попятившись, исчезает за дверью. Там, внутри, у него есть Хо Сок, за спиной которого можно спрятаться, пока ярость хёна не пройдёт. Но Юн Ги почему-то остывает сразу же, как щёлкает замок.
Всё — тлен. И футболка, будь она неладна, — тоже тлен.
Слова не пишутся, усталость накапливается, Юн Ги уже ничего не интересно. Ему хочется, чтобы его оставили в покое.

***

Ближе к обеду в комнату просачивается Чон Гук. Он комкает в руках испорченную футболку и давит из себя слова. Говорит что-то, вроде «Прости, хён», но Юн Ги не слушает его. Он даже музыку не приглушает, потому что ему неинтересны ни его оправдания, ни извинения.
Не заметил белую футболку среди тёмных вещей — с кем не бывает.
Испортил любимую вещь — дерьмо случается.
Однако даже несмотря на полный игнор, Чон Гук не уходит. Он продолжает бубнить до тех пор, пока у Юн Ги не кончается терпение.
Зарывшись пальцами в волосы, он закрывает глаза и вполголоса роняет:
— Гук-а, съебись. — И усмехается про себя, потому что это слово у него однозначно становится любимым.
Чон Гук осекается на полуслове и несколько секунд смотрит на него широко раскрытыми глазами, а затем понуро кивает и исчезает из комнаты. Его, кажется, такое отношение немного задевает, и Юн Ги испытывает что-то вроде угрызений совести. Зря он так, в конце концов. Чон Гук ведь не виноват в том, что его абсолютно всё задолбало.
Открыв глаза, Юн Ги пару мгновений смотрит на чистый лист, а потом со злостью чиркает огромными буквами: «Жизнь — говно!».
Жизнь ведь и вправду говно.
На самом деле, в их большой BTS-семье всё очень непросто. Сок Джин — мягкая мама, мудрая и спокойная; Нам Джун — заебавшийся папа, временами безразличный и постоянно уставший. А Юн Ги вот — сердитый старший брат. Для всех. И для себя — в первую очередь.

***

Когда в рядах стаффов появляется новый стилист, парни все как один взволнованно хихикают и ведут себя, как девчонки у стенки на танцах. Они стреляют глазами, проверяя выдержку новой нуны на прочность, улыбаются и, несомненно, стесняются, особенно Чон Гук, который кажется самым диким в этой компании.
Чон Хван Мун — низкорослая, крепкая и очень старательная. Она спокойно вливается в коллектив, без особых эмоций выполняет свою работу и игнорирует любые, даже самые провокационные намёки в свою сторону.
— Она миленькая, — вздыхает Чи Мин, мечтательно моргая красиво подведёнными глазами, и Юн Ги нехотя отыскивает взглядом Хван Мун.
Конечно, ни для кого не секрет, как сильно Чи Мину нравятся невысокие девушки, а нуна-стилист действительно едва видна из-за стойки с вешалками. Однако ни сам Чи Мин, ни остальные мэмберы ни за что не рискнут подкатить к ней. Во-первых, менеджер за это глаз на жопу натянет, а во-вторых, взгляд Хван Мун может гнуть монеты, не говоря уже о тощеватых членах группы. Так что все любуются ею издалека, если так, конечно, можно назвать взаимодействие стилиста и айдолов.
Юн Ги пожимает плечами и отворачивается. К нему тут же подлетает визажист, чтобы поправить макияж. В данный период времени его больше всего занимают музыка и песни, поэтому он мало обращает внимания и на женщин, и на персонал. Стаффы меняются довольно быстро, поэтому Хван Мун запоминается ему только благодаря резковатому для такой маленькой женщины имени. Когда произносишь его целиком, создаётся впечатление, будто бьёшь сам себя по щеке, однако тягучее «Мун-а» Хван Мун не любит. Она отчего-то предпочитает избегать перехода на нежности, хотя остальные девушки-стаффы охотно идут на контакт.
Кажется, она на год или на два старше Юн Ги.

***

Юн Ги протискивается в каморку стаффов ближе к вечеру. Он не понимает, почему именно он опять занимается этим, но народное голосование больше похоже на произвол, особенно когда дело касается испорченных вещей.
Хван Мун сидит за столом и задумчиво чиркает что-то в блокноте. Появление постороннего она воспринимает с титаническим спокойствием, поэтому когда Юн Ги степенно прикрывает за собой дверь и поворачивается, она откидывается на спинку стула и уныло спрашивает:
— Ну что опять?
Тот молча протягивает ей очередные испорченные джинсы: на коленях криво вырезанные заплатки, задние карманы отпороты, как и петли для ремня, а вдоль бедра неровно строчкой тянется криво заштопанная дыра. Конечно, такой «шедевр» проще выкинуть, чем реанимировать, но владельцем джинсов является Нам Джун, так что пока Тэ Хён, который перепутал в стирке вещи и вместо своих штанов уничтожил чужие, истерично носится по магазинам в поисках точно таких же, Юн Ги пытается спасти его жизнь силами нуны-стилиста.
Хван Мун сперва в недоумении вздёргивает брови, а затем уныло тянет:
— Ты издеваешься надо мной, что ли? — Она поднимает взгляд. — Ну сколько ещё раз мне надо повторить тебе, что я не швея? Я — стилист, я подбираю одежду, а не делаю её.
Юн Ги пожимает плечами. Он тоже, по идее, певец, но умудряется и танцевать, и ремонтировать, и мастерить, когда у Нам Джуна случаются приступы разрушения. И единственное, чего Юн Ги не может починить, — это шмотки и чужие мозги. Последнее, к слову, особенно прискорбно.
Хван Мун неохотно подтягивает джинсы себе и вздыхает.
— Ладно. Но это в последний раз.
Юн Ги растягивает губы в улыбке.
— Спасибо. Мы у тебя в долгу.
— В неоплатном, — припечатывает Хван Мун. — Так что в следующий раз даже не думай приходить — с лестницы спущу.
Юн Ги, усмехнувшись, кивает. Его, на самом деле, тоже порядком достало быть послом доброй воли, так что Тэ Хён может хоть провалиться, но следующий свой стилистический косяк он пойдёт исправлять сам. И Юн Ги похрену, что он ссытся смотреть Хван Мун в глаза.
— Присядь, что ли, — кивает Хван Мун, когда Юн Ги уже собирается уходить.
Он останавливается на полпути и изумлённо моргает. Такой поворот событий — явно что-то новенькое.
— Да я вообще-то… — озадаченно начинает он, но замолкает.
А куда ему, собственно, торопиться? Песня всё равно не пишется, а от классики в наушниках до четырёх утра постепенно начинает подташнивать. Как и от недосыпа. Как и от постоянного шума в общаге. Так что, быть может, это его единственный шанс провести время в спокойной обстановке.
Пожав плечами, Юн Ги присаживается, и Хван Мун с загадочным видом выдвигает ящик стола.
— Надеюсь, ты никому не расскажешь о том, что сейчас увидишь, — внезапно произносит она, и у Юн Ги пропадает дар речи. — А то у меня будут неприятности.
О чём это он должен молчать? Что за неприятности?
— Ты… — он запинается и хмурится, когда она ныряет рукой в ящик, — куришь, что ли?
Хван Мун замирает на секунду, а потом заходится смехом. Приятным, грудным, почти музыкальным. И в голове Юн Ги против воли всплывают отрывочные слова-рифмы.
— Можно сказать и так, — выдавливает она и кладёт на столешницу леденец. Обычный, каких десятки продаются в каждом супермаркете, с яркой шуршащей упаковкой и кособоко нарисованными фруктами.
Глаза Юн Ги округляются. Он смотрит, как Хван Мун снимает обёртку и с наслаждением прикусывает леденец зубами, а потом снова лезет в ящик и вытаскивает ещё один. Протянув его Юн Ги, она улыбается.
— Угощайся. Он без никотина, честное-причестное.
Юн Ги тупо кивает и принимает угощение, хотя на самом деле не сильно любит сладкое. Ему кажется, что вкупе с внешностью, псевдонимом и необходимостью быть «сахарным» у него просто жопа слипнется.
— Спасибо. — Юн Ги срывает обёртку и под насмешливым взглядом недоверчиво проводит по леденцу языком. Тот и вправду оказывается обычным. Клубничным, кажется, с примесью персиков.
Сунув леденец в рот, он снова смотрит на Хван Мун, но интересующий вопрос задавать не торопится. Хотя ей это, в принципе, и не требуется — она и так прекрасно всё понимает.
Усмехнувшись, она подпирает щёку ладонью и прищуривается.
— Мне, по идее, употреблять такое категорически нельзя, — поясняет она. — Аллергия у меня. На сахар.
Юн Ги едва не давится от удивления. Какая, однако, ирония судьбы. А он — Мин Шуга, Хван Мун, по идее, вообще должно тошнить в его присутствии.
— Зачем тогда ешь? — спрашивает он, глядя, с каким удовольствием она откусывает кусочки леденца.
Хван Мун пожимает плечами.
— Хочется. Потом, конечно, становится плохо и всё такое, но некоторые желания прекрасны в своей иррациональности, согласись.
Странная она, думает Юн Ги, отводя взгляд. Хотя он, если подумать, не лучше. Его вот всё бесит до белой горячки, однако он продолжает играть в любимую всеми забаву «Всё нормально». Хотя ничего не нормально. Ни-че-го.

***

Юн Ги будят ещё до восхода солнца.
Сонный Чи Мин расталкивает его полумёртвое тело, хрипло дыша прямо в ухо:
— Хён, нужно вставать… — А сам при этом так сладко зевает, что никаких слов не хватает.
Пока Юн Ги тщетно пытается открыть глаза, он всерьёз думает, что пришёл конец света — не меньше. Иначе объяснить необходимость вскакивать так рано он просто не может. Должен же быть предел у грёбаной известности! Ну в самом-то деле!
В себя Юн Ги более-менее приходит только в автобусе. Он осоловелым взглядом окидывает салон, видит спящих вповалку друг на друге товарищей по несчастью, натыкается на покоящуюся на его плече голову Хо Сока и понимает, что пиздец ему не приснился. К сожалению. Их и вправду везут на фотосессию в сраное «хрен знает куда».
Выгружают дрожащих от холода и недосыпа парней посреди какого-то поля.
Юн Ги, покачиваясь от сна и пронизывающего ветра, кутается в прихваченный из общежития плед и, щурясь, смотрит, как стаффы споро организовывают место работы. Он всё ещё плохо соображает, мало улавливая суть происходящего, поэтому когда в вагончик визажистов первыми запихивают Чи Мина и Чон Гука, он лишь молчаливо радуется возможности потупить ещё немного без необходимости изображать бодрость.
К моменту выхода Чи Мина из вагончика Юн Ги почти просыпается. На горизонте занимается заря, ветер чуть теплеет, так что мурашки становятся уже не такими колючими и мерзкими.
Приблизившись к вагончику, Юн Ги поднимает руку, чтобы махнуть Чи Мину, но, приглядевшись, останавливается и недоверчиво хмурится. Затем он делает шаг, ещё один и, наконец, замирает как вкопанный.
Чи Мин, поймав его взгляд, смущённо отводит глаза и вдруг кокетливо поворачивается вокруг своей оси.
— Ну как?
— Охуеть… — выдавливает Юн Ги.
Волосы Чи Мина ещё неделю назад выкрасили в ядерно-красный цвет ради клипа и нового образа. Однако сейчас, когда они уложены настолько немыслимым образом — у Юн Ги вертится в голове ассоциация с определённой принцессой из американского мультика, но он никак не может вспомнить её имени, — они становится практически блядски-красными — настолько, что глаза начинают слезиться.
Помимо этого, выбранный макияж больше напоминает бешенство помешавшейся старой девы, а ещё более блядские стразы вокруг глаз — просто вишенка на торт. Юн Ги в жизни такого дерьма не видел.
Чон Гук, к слову, меньше напоминает элитную шлюху, но невероятное количество теней самых диких оттенков вызывают желание истерично заржать.
— Наш сегодняшний концепт — проститутки, что ли? — хриплым басом спрашивает Юн Ги и беспомощно оглядывается в поисках директора.
— Серьёзна-а-а-а? — Рядом из ниоткуда вырастает Тэ Хён и с восхищением оглядывает заметно огорчившегося Чи Мина. — А туфли у нас будут? Можно я тогда буду фотографироваться у того столба?
Юн Ги в ужасе наблюдает за его восторгом и поворачивается к выглянувшей из вагончика Хван Мун.
— Нас же не всех будут… так? — Он показывает пальцем на Чи Мина, и тот, кажется, окончательно обижается.
Хван Мун смотрит на него с недоумением.
— Скорее всего, всех. А что?
— Ох, блядь, — шёпотом произносит он. — Можно я тогда увижусь с Нам Джуном только после того, как он умоется? Пожалуйста! — Он натыкается взглядом на появившегося директора и повторяет: — Пожалуйста?
— Прекрати паясничать, — осуждающе говорит тот и выразительным взглядом осаживает побелевшего Юн Ги. — И иди уже в вагончик, ты задерживаешь съёмки.
В голове тупо бьётся мысль, что пять минут позора ещё никого не убивали. В конце концов, его однажды нарядили в костюм горничной и заставили в таком виде разносить хлеб посетителям. Но сейчас масштаб пиздеца значительно увеличивается, и Юн Ги думает, что это ещё не предел, потому что их карьера действительно в самом разгаре.
Вываливается на улицу Юн Ги, когда солнце уже выглядывает из-за горизонта. В его волосах столько лака, что он, кажется, проникает в мозг, а на лице — практически тонна косметики. А когда из вагончика начинают показываться остальные мэмберы, размалёванные, как павлины на панели, его и вовсе одолевает желание закрыть глаза и провалиться хоть куда-нибудь, лишь бы всё поскорее закончилось. Это утро совершенно точно начинается не с кофе.
Съёмки на удивление проходят почти безболезненно. У Юн Ги чешутся глаза и нос, а долбанные стразы приходится переклеивать трижды, потому что солнце, окончательно воцарившись на небе, превращается в раскалённый кусок металла. Однако ни стилист, ни визажисты не жалуются. Они охотно подбегают по первому же щелчку и поправляют-поправляют-поправляют до тех пор, пока директор не отгоняет их нетерпеливым жестом.
Хван Мун прыгает между утомлёнными мэмберами маленьким воланчиком: то тут одежду подтянет, то там испарину промокнёт. Она не суетится, не волнуется — просто делает свою работу, и когда очередь доходит до Юн Ги, она задерживается чуть дольше, потому что у него не только стразы сползают с лица — у него вообще всё лицо целиком начинает течь.
— Спокойствие, только спокойствие, — усмехается она, подзывая визажиста, чтобы та замазала появившиеся на лбу трещины. — И прекращай уже хмуриться, а то вы так до следующего утра провозитесь.
— Вот окажешься на моём месте — будешь умничать, — почти зло отрезает Юн Ги, изнывая от жары и невозможности послать всё нахер.
— Да ни за что. — Хван Мун, кажется, нисколько не обижается. Она со всей аккуратностью проводит салфеткой по уголку его губ, и Юн Ги видит, как она от усердия прикусывает кончик языка. — Я лучше в сторонке постою — целее буду. — Она отступает на шаг и улыбается.
И Юн Ги ловит себя на мысли, что ему хочется улыбнуться в ответ. Однако концепт хмурой проститутки не подразумевает возможности давить жало, когда вздумается. Так что он просто провожает Хван Мун взглядом и думает, что надо будет её потом поблагодарить. Хороший она всё-таки человек.

***

Фотосессия заканчивается ближе к вечеру.
Юн Ги, едва волоча ноги, вползает в вагончик и, упав на стул, проваливается то ли в полубредовую дрёму, то ли просто теряет сознание. Его усталость не измерить никакими приборами, так что когда пропадает необходимость «держать лицо», он просто выключается целиком. Как игрушка, у которой сели батарейки.
В себя он приходит, когда щекам становится прохладно, а в носу появляется запах каких-то цветов. Он с трудом разлепляет глаза и в недоумении смотрит на склонившуюся к нему Хван Мун.
— Ты чего? — сипит он, кривясь от царапающей горло сухости.
Хван Мун удовлетворённо хмыкает и протягивает ему бутылку с водой.
— Да вот решила проверить — не помер ли ты, — говорит она, когда Юн Ги торопливо скручивает крышку и делает несколько жадных глотков. — А то пришёл, упал и не шевелишься уже около пятнадцати минут. Страшновато, знаешь ли.
Юн Ги, бледно усмехнувшись, на мгновение зажмуривается. Его голова сейчас больше похожа на барабан — кажется, что кровь толчками бьётся прямо в черепную коробку. Во рту стоит кислый привкус, а перед глазами всё плывёт. Ему определённо нехорошо, но нуне-стилисту из-за этого переживать точно не стоит.
— Ты спишь вообще ночами? — хмурится Хван Мун, когда Юн Ги неловко сползает с кресла.
— Я пытаюсь, — невесело ухмыляется тот, — иногда, когда не занят.
Просто песни не сочиняются, в общежитии творится бардак, парни заебали, а желание убить кого-нибудь с каждым днём становится только сильнее — так бывает, когда совсем пиздец. Особенно в жизни Мин Юн Ги… Ха, хотя нет, в жизни Мин Шуги.
Но Хван Мун неожиданно не уходит с дороги, чтобы он мог спокойно покинуть вагончик, забраться в автобус и забыться сном хотя бы на те пару часов, что они будут ехать обратно в общежитие. Вместо этого она усаживает Юн Ги обратно на стул, а сама опирается бедром на столик и, скрестив руки на груди, испытующе смотрит — так, как смотрит обычно Сок Джин, когда хочет допытаться правды.
Ещё одна мамочка, что ли? Этого только не хватало.
Юн Ги почти говорит ей, что всё в порядке, почти отмахивается от чужой заботы, почти отталкивает её, но слова — не те, что он заготовил на все случаи жизни, а настоящие, правдивые — внезапно сами срываются с языка. Он рассказывает Хван Мун о своих текстах, о невозможности выдавить ни строчки, об общей заёбанности и желании смыться хоть на край света — лишь бы побыть в одиночестве. Он говорит, что устал от собственной никчёмности и от того, что он то ли слишком взрослый, то ли недостаточно долбоёб, чтобы влиться в общую содомию. А ещё он жалуется, что его чудовищно достало недосыпание.
Хван Мун слушает его внимательно, не перебивает, и когда поток иссякает, она молча подтягивает спонжики, средство для снятия макияжа и начинает мягко стирать с его лица грим. Она не комментирует эти откровения, не даёт советов и вообще ведёт себя так, что Юн Ги чувствует всепоглощающую благодарность. Он редко вываливает на кого-то свои проблемы… Чёрт! Да он никогда не жалуется, если это не включается в общую игру! Но сейчас, что называется, уже вот где сидит и нет никаких сил терпеть это дальше.
Закончив, Хван Мун отступает в сторону, и Юн Ги снова видит в отражении большого настольного зеркала себя прежнего, а не шальную императрицу. Это действует на него умиротворяюще.
— Знаешь, что, — вдруг говорит Хван Мун, когда он поднимается на ноги, — а приходи ко мне в каморку сегодня после десяти.
— Это ещё зачем? — изумляется Юн Ги.
Его сначала обжигает любопытством, а потом на ум невольно приходят всякие сцены из шибко любвеобильных фильмов, которые так любит вечерами включать Тэ Хён. Это вызывает внутри лёгкое покалывание.
— Увидишь, — многообещающе говорит Хван Мун и выходит.
В то же мгновение в вагончик набиваются гомонящие на разные лады парни, и Юн Ги кривит губы, потому что сейчас, в таких образах, они ещё больше напоминают девчонок на танцах.

***

Юн Ги крадётся в каморку стаффов, словно вор. Он пока сам не понимает, зачем это делает, но желание подчиниться Хван Мун толкает его вперёд. Это пиздец как странно. Усталость давит на веки стокилограммовыми гирями, приходится постоянно смаргивать появляющийся в глазах песок, а рот каждые несколько секунд начинает разрывать зевота. Но Юн Ги идёт вперёд и почти не матерится. По крайней мере, вслух.
Хван Мун ждёт его на привычном месте. Во рту у неё леденец, а на столе — лист бумаги, рядом с которым лежит хорошо заточенный карандаш.
Юн Ги, шагнув за порог, останавливается, и когда дверь за его спиной хлопает, Хван Мун отрывает взгляд от плеера — не по-девоночьи чёрного, зато с кучей стразов и белоснежными наушниками — почти такими же, как у самого Юн Ги. Зажав палочку леденца зубами, она приветливо улыбается и кивает на стул. Юн Ги моментально пользуется её приглашением. Ему любопытно. Но всё ещё пиздец как странно.
— Раз уж тебе в общаге не дают покоя, — без предисловий говорит Хван Мун, — можешь остаться на ночь здесь. Я всё равно сплю в другом месте, как и остальные стаффы. А тут, — она дёргает за торчащую из стены петлю, и из большой ниши внезапно выпадает довольно удобный с виду матрас, — ты можешь и отдохнуть, и поработать — на выбор. Мешать тебе никто не будет.
Глаза Юн Ги становятся квадратными от шока. Щёки обжигает румянцем, и он в смятении отводит взгляд, ведь по пути сюда он успел подумать обо всём, даже о самом смущающем и пошлом. Однако то, что ему чисто по-человечески просто дадут выспаться и сосредоточиться на сочинительстве, он в расчёт отчего-то не принял.
Вот ведь… олух.
Хван Мун смотрит на его реакцию с лёгким оттенком недоумения. Затем её, видимо, осеняет. Ну ещё бы, что ещё мог нафантазировать здоровый двадцатитрёхлетний парень, которого пригласила в свою обитель девушка.
Заливисто рассмеявшись, Хван Мун грозит Юн Ги пальцем:
— А ты, Мин Шуга, оказывается, шалун!
— Да, — криво улыбается тот, — сам в шоке.
Он действительно в шоке. Увлечённый музыкант, называется, а сам чуть слюни по коленям не пустил от одного только намёка. Который и намёком-то вовсе не был.
Хван Мун, фыркнув, вынимает палочку изо рта и кидает её в мусорку. Она встаёт, поправляет пиджак и спокойно идёт к двери, словно её получившаяся неловкая ситуация никаким образом не касается. Лишь взявшись за ручку, она оборачивается и, кинув на Юн Ги хитрый взгляд поверх плеча, роняет:
— Ты ведь помнишь, что у меня аллергия на сахар?
Тот оторопело кивает и едва не дёргается, когда дверь за ней закрывается, щёлкнув замком. Ещё с минуту, пока по коридору раздаётся удаляющееся эхо шагов, он ошеломлённо моргает, а затем его губы трогает улыбка.
Да, он прекрасно помнит про её аллергию. А ещё он помнит, что Чон Хван Мун не любит подчиняться запретам. Почти как он сам.
Пересев на другой стул, Юн Ги берёт оставленный для него плеер, некоторое время вертит его в руках и, вздохнув, вталкивает в уши вакуумные «капельки». Щёлкнув на первую же композицию, он поражённо замирает, потому что голову тут же плавно наполняет мелодичный перестук клавиш пианино, сливающийся со скрипкой и виолончелью. Классика как она есть — во всём своём благозвучном великолепии.
И как она только узнала?..
Решив уточнить детали позже, он берёт в руки карандаш и, склонившись над листком, вдруг думает, что Хван Мун, на самом деле, выглядит очень контрастно по сравнению с ним: он тощий, а она — крепкая; у него постоянно высветленные волосы, а в её насыщенно-чёрном оттенке тонут солнечные лучи; он — айдол, а она — стафф. Всё слишком просто и сложно одновременно, и Мин Шуга… нет, Мин Юн Ги ловит себя на мысли, что ему это нравится. Просто без причины.
Губы снова тянет улыбка, а в голове, помимо музыки, всплывает нужная строчка, которая тут же ложится на бумагу. Как бы то ни было, и в самой жуткой заднице тоже можно найти свои плюсы — это Юн Ги как никогда остро ощущает в данную минуту. И даже если у тебя аллергия на сахар, это вовсе не повод отказываться от сладкого.

@темы: фанфик, миди, Мин Юн Ги, Аллергия на сахар, BTS